ПОЛЕТЫ
Огромная квартира, знаете, эта, из старых, пять-шесть гигантских комнат с потолками по четыре с половиной метра и длинным, запутаным лабиринтом коридоров. Она большая, мрачная, с притушеным светом, голосами, доносящимися из-за многочисленных дверей, и музыкой то ли от соседей, то ли в одной из комнат. Странные люди, парочками, по одиночке и группами стоящие вдоль стен с сигаретами, рюмками, бокалами. Откуда-то постоянно бой часов, часов больших, старинных, с маятником, раскачивающимся влево-вправо за тяжелой темно-коричневой деревянной дверцей... Тик... так... тик... так...
Мрачновато, да. Похоже на плохую галлюцинацию. Очень похоже, особенно эти видимые волны теплого воздуха, заворачивающиеся в воронки под потолком.
Это я придумал эту квартиру. Вобщем-то весь этот мир, по-большому счету, мое изобретение, но квартира, вызывающая ассоциации с застенками инквизиции – шедевр. Я ее особенно люблю, наверное, потому что создал несколько минут назад, создал ее, вылепил из обрывков воспоминаний, снов, страхов, своих и не очень, дорогих и забытых, создал ее, населил людьми, домашними животными, алкоголем, предновогодней вечеринкой...
Одна из дверей ведет на лестничную клетку. Я вышел покурить, присоеденившись к таким же любителям свежего воздуха, взял огонек у долговязого с рыбьими глазами. Пролетом выше Юрик целовался с какой-то залетной шлюшкой, абсолютно забыв о Рине, ждущей его внутри, скотина...
Я облокотился о перила, глядя в пропасть между лестницами. Ого! Этаж пятый, не меньше. Чего хочет человек, глядя с большой высоты? Нет, не прыгнуть, господа самоубийцы, а плюнуть. Учеными доказано.
Я плюнул.
- Эй, слышь... – просипели сзади. Вот, пожалуйста, отходы производства, всегда так бывает...
Я медленно обернулся. Невысокий, сопливый, в плечах сажень, башка бритая, вся в шрамах, вытатуированые перстни на разбитых костяшках пальцев. Блатняк, мать его...
- Бабки, - сказал отморозок, глядя во все стороны света сразу. Бабки, значит. И нож-выкидушка в кармане. А вон тот, в кепке, который несколькими ступеньками ниже садит папиросы одну за другой, вместе с ним.
- Бабки, - повторил он, шмыгая носом.
- А если не дам? – спросил я, сунув руки в карманы. Нет, пожалуй, это не отходы производства, а фокусы подсознания. Дедушка Фрейд бы развлекся по этому поводу. Что-нибудь вроде того, что я в юности получил психологическую травму, будучи обиженым вот такой шпаной... – А если не дам, что сделаешь? – спросил я.
- А ты чего?.. – удивился отморозок, оглядываясь на своего друга. – Ты что... крутой, что ли?
- Ну, типа того, крутой... – сказал я, с наслаждением наблюдая за реакцией. – Ты же не знаешь, на кого наехал, э?
- Бабки, - уже менее уверенно пробормотал отморозок, с напряжением работая лицевыми мышцами. – Не то покоцаю, - пригрозил он, щелкая выкидушкой.
- Не, не покоцаешь, - покачал я головой.
- Это еще почему? – вылупился он на меня.
- Друга своего видишь? – мне надоело.
- Ну...
Я распылил того в Хаос. Отморозок уронил нож и перекрестился.
- Чур меня...
Я распылил его тоже и вернулся в дом. Плутая по коридорам, забрел на кухню. Там сидел пьяный Стас с компанией и громко рассказывал о своих приключениях на заднем сидении папиного запорожца.
- О, создатель пришел! – заорал он, заметив меня, полез было целоваться, но по дороге остыл, налил мне водки и вернулся к благодарным слушателям.
- Так значит, откидываю я сидение, а она ногой на сигнал кааак нажмет!
Публика в восторге.
- Что грустишь, создатель? – это Зеленый, с бутылкой перцовки, сидит между холодильником и газовой плитой, тихо напиваясь в одиночку.
- Да грустно что-то, - я подсел к нему. – Хандрю, видимо. А ты почему меня создателем назвал? И Стас тоже...
- А то кем же, - ухмыльнулся Зеленый. – Ты спишь, и видишь во сне меня, а я тоже сплю, и вижу во сне тебя, а на самом деле мы все – это сон кого-то третьего, и интересно, что будет, когда он проснется...
- Ага, - я кивнул. Оптимист ты, Зеленый. Из тех, что уверены, что коньяк клопами воняет, а не клопы пахнут коньяком.
- Не понял?
- Не важно. Как жизнь?
- Какая жизнь... Так, жизнишка... Запомни, создатель, у человечка все должно быть великеньким – и душонка, и мыслишки.
- Это ты к чему?
- Ни к чему. Я вобще ни к чему. Сотворил бы мне девчонку какую, а?
- Это можно. Тебе на ночь, или посерьезней чего?
- На ночь. Или можно посерьезней чего.
- Понял тебя. На вот, держи, сам разберешься потом.
- Ого! С такой надо ухо востро, а то потом рогами за притолку цепляться будешь.
- Да ладно, ты привыкший. Да и потом – все в твоих руках.
- Не-а. В твоих, содатель. В твоих руках – твое будущее – это надпись над писуаром в мужском туалете, кстати.
- Не кстати.
- Как скажешь... Эй, иди сюда, эээ... Как ее зовут?
- Не помню. Юля, кажется.
- Юля... Хорошее имя. Иди сюда, Юля. Вот, познакомся с создателем.
- Здрассте...
- Вот она, современная молодежь. Тебе сколько лет, молодежь?
- Восемнадцать.
- Врет.
- Врешь?
- Вру. Семнадцать. С половиной.
- Уфф... Создатель, меня ж посадят! За нее дадут больше, чем она весит!
- Я создал, я и сажать буду. Так что не переживай. И вобще, слышь? – подожди полгода, она через полгода совершеннолетняя.
- Полгода... Да за полгода я сам себе найду кого постарше...
- Ищи на здоровье. Эту распылять?
- Я те распылю! Жалко как-то... Привык уже... Эх, ладно, потерплю...
- Вот и славно.
- Эй, Юля, ты ж что ж ты делаешь?.. Юля, ну не при всех же...
- Да, Зеленый, чует мое сердце, не выдержишь ты полгода...
- Ладно-ладно, не умничай. Оставь нас одних лучше. Нет! Не надо всю кухню распылять, ты просто свали отсюда. Вон, иди к Максиму, кажется, он опять полетать собрался. Все-таки великое чувство – Любовь. Вон, если с Юлей покатит, я скоро тоже смогу... И летать, и создавать...Да подожди ты, Юля... Ага, бывай, создатель, заходи, посидим, поболтаем...Да, дорогая, сейчас наш создатель интилегентно уйдет, и я весь твой...
А я пошел к Максиму, который, колыхая телесами в неверном свете почти перегоревших ламп, доставал из платяного шкафа черные крылья размахом около пяти метров, извлек еще одну пару, протянул мне, крылья были тяжелые, шуршащие маслянистыми перьями, кажется, вороньими, ой ты, ворон, отец наш, птица вещая, птица мудрая, проведи ты детей своих неразумных, проведи путем праведным, путем правильным, просвети головы наши темные, батюшка, охлади буйные...
Мы надели эти крылья; плотный каркас, похожий на птичью грудную клетку, словно прирос к телу, втянувшись сквозь свитер, и мы сели на карнизе, свесив ножки вниз и молча курили, сбрасывая пепел в клубящуюся зыбким туманом многоэтажную (куда больше, чем мне показалось на лестнице) пропасть. А потом Максим глянул на меня, блеснул озорством в маленьких глазках и вслед за ним я сиганул в завертевшуюся водоворотом зыбь, и мы парили, летели рядом, взмахивая размеренно дрожащими на ветру крыльями, перьями, которые, кстати, оказались не черными, а темно-зелеными, темно-зеленые крылья тоски скрыли солнце Вифлиема, а потом откуда-то из-под крон вечных деревьев появился Ос – у него тоже были крылья, но кожистые, перепончатые, со страшными, угрожающего вида когтями по краям, он махнул рукой и мы, сделав круг, по спирали спустились к фонтану, где сомнительные ангелочки с подозрительными намерениями окружили обнаженную нимфу, мы сели на внешнее кольцо, облицованое мрамором и сложили крылья.
- Ты знаешь, создатель, кто самый злейший враг уборщиков? – спросил Ос, дымя марихуанной. Сладкий синеватый дым кружил в воздухе, меняя формы, потрескивала сигарета.
- Кто? – я смотрел на старичка в ярко-оранжевой жилетке, сметающего редкий мусор в большую корзину.
- Курильщики, - сказал Ос.
- Почему?
- Смотри! – окурок, описав в воздухе дугу, упал на асфальт. Уборщик с укоризной глянул на нас и неторопливо направился к окурку.
- Мда, - глубокомысленно заметил Максим. – А вобще-то ты с цветом ошибся. Оранжевый – это цвет полиции, а не муниципальных служащих.
- А может, он из полиции? – возразил я. Уборщик застыл, склонившись над метлой, как при стоп-кадре.
- Ха! Полицейский, подметающий парк?
- Да ладно, какая разница! – я сменил цвет жилета на синий, потом на красный, потом распылил жилет к такой-то матери, а вместо уборщика создал статую писающего мальчика. Потом сделал салют, потом успокоился и создал дверь посреди парка.
- О! – сказал Максим. – Ты, друг мой, Кинга перечитался.
- При чем тут Кинг?
- Ну, двери посреди пустыни – это его фишка.
- Фишка...
- Ну.
- Черная. Черная фишка, белка в колесе. Поистерлись струны хиповской комунны, но все мы помним песню земляничных полей...
- Навсегда. Земляничные поля навсегда. Strawberry fields forever. Это «Битлз».
- Да ну?
Максим задумался. Достал из набрюшника Эм-Пи-Три проигрыватель, напялил наушники и начал слушать, жуя бороду. Ос хмуро смотрел на торчащую рядом с фонтаном дверь.
- Тошно как-то, создатель, - тихо пожаловался он. – Тошно. Сделай что-нибудь, а?
- Пошли, - я спрыгнул на асфальт. – Пошли, глянем в Хаос. Макс, ты с нами?
- С ними, - отозвался Максим. – Но можно и в Хаос.
Дверь была тяжелая, дубовая, на ржавых, скрипящих петлях. Оттуда тянуло морем. Шумели волны.
К вечеру похолодало. Но на пляже было хорошо. Легкий, свежий ветерок гулял между дюнами, раскачивая деревца. Шумело море. Тяжелые, серые волны накатывали на прибрежный песок, превращаясь в пену, она таяла, оставляя причудливые узоры...
Я снял пиджак. Сел на границе мягкого, сухого и сырого, темно-коричневого песка, перемешаного с водорослями и гнилушками. Закурил, глядя в закат. Солнце уже скрылось, лишь горизонт тускло светился розовой полосой.
Множились окурки в импровизированой пепельнице – ракушке-пустышке, текли минуты, часы, столетия, эпохи сменялись, но все так же гудело море, загорались звезды одна за другой; там, в лагере, Леонид, очевидно проводит очередное мероприятие, походя отмечая мое отсутствие. «Потом надо будет спросить у Анны, - думает он, - спросить, куда же он подевался...». Не то, что его сильно волнует, просто моя мама, кажется, его о чем-то попросила, что-то вроде: «пригляди за ним, Леня...». Приглядывает.
Обидно все-таки выходит, однако. Ушел. Исчез. А еще говорят – душа компании, и т.д. и т.п. Если у компании пропадает душа, хоть у кого-то, кроме проинструктированого Леонида, хоть где-то должно же зачесаться, а куда же, блин, друг наш пропал, а не пойти ли нам его поискать... Нет, сижу вот один, занимаюсь чистейшим самокопанием, депрессия какая-то дурацкая, и до того самого себя жалко, что слезы так и наворачиваются на глаза. Ладно, ничего. У Волдемара, кажется, еще с вечера должна была как минимум одна бутылка брэнди остаться. Да, и надо будет отловить Оса, если он, конечно, с этой кудрявой курвой в номере не уеденился, найти его и нажраться в доску, потому что если сейчас кто-нибудь и придет, то точно не она, а скорее злой Леонид, либо ошалевший Секунда, или озабоченый Серж, скажут что-нибудь возвышено-сочувствующее, типа: «ну что-ты в самом деле», или еще лучше: «оно того не стоит»... Стоит, господа, стоит, еще как. Да и что вы, в самом деле про любовь знаете, вы? Ничего! А я знаю. И пусть не говорят, что, мол, в семнадцать лет ничего серьезного быть не может. Еще как может, и именно в семнадцать. Хорошо, хоть мать ничего не говорит. Ей, правда и говорить не нужно, так посмотрит, что мало не покажется. Лучше слов. А Серж, вон, сказал, что у каждого наступает возраст, когда надо самого себя помучать, а для этого необходимо как следует влюбиться, причем, желательно, безответно. Филосов хренов, Фрейд недоделаный, ненавижу, зарраза!!! Все такие умные, советы давать... Со стороны оно, конечно, проще.
Скоро все равно надо будет идти, так никого и не дождусь. От открытой чуть больше часа назад пачки «Филип Морисс» осталось меньше половины, а больше сигарет с собой нету, да и жрать охота, а ужин уже был давно... Нет, надо все-таки напиться сегодня до беспамятства... Ух ты!.. Дождался, кажется. Кто-то идет – слышны шаги по песку. Сейчас главное сделать вид, будто не слышу. Кто, интересно? Серж давно сказал бы что-нибудь, как и Леня, впрочем и Секунда. Значит, Ос. Да, скорее всего он. Странно только, шаги легкие. Ос, он дай бог, килограмм восемдесят. А тут почти бесшумно...
- Здравствуй...
Нет, не может быть! Она! Так же и инфаркт можно получить. Сердце заколотилось быстро-быстро, забухало о ребра.
- Что ты здесь делаешь один?
Легкий запах духов кружит голову. «Венеция» они называются, от Диора... Так, собрались, подтянулись, сейчас главное не ляпнуть чего-нибудь...
- Вот, захотелось немного побыть одному...
- Ясно... – в ее голосе усмешка. – Мне уйти?
Блин! Ляпнул все-таки.
- Нет, нет! Конечно, нет! – в порыве я беру ее за руку. – Останься. Пожалуйста.
- Ты уверен, что я тебе не помешаю?
В голосе сомненье, но это уже игра, она остается, и я не верю в это счастье...
Ветер, волны, дюны, где-то недалеко кто-то играет на гитаре вечного Клэптона... I feel wonderful, because I see love lighting in your eyes... - Я счастлив, ибо вижу сияние любви в твоих глазах... Звезды и щербатая луна. Я чувствую себя серфингистом, поймавшим волну, вскочил, балансируя на узкой доске, пенный гребень поднял меня на много метров вверх и главное сейчас, это не свалиться с этой прозрачной, сине-зеленой дуги, несущей меня к опасному берегу...
- Дина, я...
- Помолчи, ладно? Пожалуйста, не говори ничего...
- Но...
- Помолчи.
Хорошо, я молчу. Когда надо, я умею молчать. Надо же... Ладони вспотели, а руки дрожат, сердце словно мотылек в аквариуме, голова кружится, то кажется , что не хватает воздуха, то что его слишком много. За спиной тяжесть, приятная тяжесть, где-то в районе лопаток – это крылья, те самые крылья, расправляются, шуршат, вздрагивая, перья, они так долго ждали этого часа, я чувствую, что сейчас могу все – создавать новые вселенные, или наоборот, разрушать все, в Хаос... Странно – откуда это, разрушить в Хаос? И вобще... есть во всем этом что-то не то... Не так это должно быть, по другому. Будто какой-то большой, сумасшедший кукловод взял в свои руки ниточки и дергает за них, меняя судьбы, людей, историю... Но я рад, да что там, я в восторге! Я счастлив! Браво, кукловод, браво!
- Я знаю, что ты хочешь мне сказать, - немного озадачено сказала девушка. – Потому и пришла. Скажи... Нет, молчи! Господи... – она прижала тонкие пальцы к вискам.
- Дина...
- Я тебя тоже, - более уверенно произнесла она. – Мой ответ, хочу ли я быть с тобой – да. А теперь поцелуй. По сценарию... Гори оно все...
Я опустил ее на свой пиджак. Странное признание. Я ведь даже не успел ничего ей сказать... Может, она телепат? Нет. Это тот большой, дергающий за веревки, перепутал, сплел нити. Суть поменялась. Неприятные ощущения пройдут. Я знаю. У меня теперь тоже есть пара крыльев за спиной, они скрыли нас от посторонних глаз, и я теперь тоже могу творить...
Браво, кукловод. Браво!
Спасибо тебе.
Максим поправил джинсы. Его глаза за желтыми линзами очков глядели грустно.
- Ну и что? – спросил он. Я посмотрел на Оса. Он разглаживал крылья.
- Ну!..
- По моему, - сказал Ос. – По моему, в оригинале эта история была другой.
- И сколько я помню, - подхватил Максим, - не менее романтичной.
- Но мне так хотелось, что бы все было именно так! – расстроенно сказал я.
- А заниматься чем-то, чего лично тебе не хочется, слабо? – язвительно спросил Ос. – Или хотя бы подумать о том, что хочется другим? А, создатель?
Я закипел. Где-то засвистел чайник.
- И кто же это говорит? – прошипел я. – Ос? Задуматься о том, что надо другим, а? Ты крылья свои видел? Бэтмэн, блин, недорисованый!
Ос промолчал, оглянувшись на когтистое сооружение за спиной.
- И вобще!.. – я начал набирать обороты, теперь меня было не остановить, как поезд, сползающий с рельс и падающий в пропасть. – Как насчет теории, что жизнь, это дорога, а люди стоят вдоль нее на обочине, и ты выбираешь, к кому подойти, а к кому нет, а потом идешь себе дальше... по жизни. А они остаются. Так было, Ос? Не переврал?
- Тихо-тихо! – Максим влез между нами. – Без кровопролития, господа. Когда создатели начинают ссориться, рушаться миры.
- А даже если и так! – Ос пронзительно посмотрел мне в глаза. – То что? Мне так легче жить. И тебе было бы легче, прими ты эту теорию еще тогда. Что теперь-то?..
- А ты пойди, спроси у тех, кто остался тебя ждать у обочины! – я не выдержал, и ударил кулаком в воздух. Трещина расколола этот мир пополам, я провалился в ничто, а когда поднял голову, увидел танки. Мимо пробежал ребенок, что-то крича. Кажется, по-арабски. Во занесло... То ли Ирак, то ли Афганистан, то ли Палестина. Песок, пыль. Черный, жирный дым. Запах пороха, крови, горячего металла, и, почему-то, свежей клубники, совершенно не уместный в этом букете. Недалеко грохнуло, посыпался с неба гравий, жаля лицо мелкими осколками. А высоко в наверху, под сизыми облаками, кружили настоящие ангелы, их крылья были белее белого, и чистота их была чище чистого... так же как и любовь их ко всем, эти крылья им вручившая.
- Ааааа, козлы, - страшным голосом сказал я. Ну, или что-то в этом духе. И начал распылять. В Хаос. Танки, люди, дома, ангелы, черный дым, песок, - все закружилось в сносящем водовороте, полыхнуло багрово и осыпалось мутной пылью. Я вздохнул и начал пробираться назад. Одним миром больше, одним меньше... Все это кажется таким мелочным, когда у тебя крылья за спиной.
Я нашел ребят там же, где оставил их. Максим деловито штопал сделаный мной разрыв суровыми белыми нитками. Ос бренчал на гитаре.
- Ну что, выпустил пар, громовержец? – спросил Максим.
Ос, отложив гитару, легко вскочил на ноги, отряхнул песок с ладоней и протянул руку.
- Я иногда тоже бываю не прав, - просто сказал он.
Крылья шуршали на ветру, повешеные на неизвестно кем сотворенную стойку. Максим наложил последний стежок и откусил нитку зубами. Улегся ветер. Давишняя счастливая парочка, держась за руки, шла сквозь дюны.
- А как оно было, создатель? – спросил Максим, глядя им вслед. – Я имею ввиду, на самом деле.
Я фыркнул.
- Воссоздать?
- Ага.
- Вернуть на свои места, - поправил Ос. – Играть с Тканью, это тебе не всякие там на заборе писать...
- А я что...
- Неет, дорогой, - протянул Максим, влезая в крылья. – Создавать фантомы и распылять их – это одно, это пожалуйста, сколько хочешь. А вот с реальной историей шуточки всякие, понимаешь ли, шутковать...
Я натянул свои крылья, глянул на Ос, запутавшегося в перепонках, распушил перья, несколько раз взмахнул для пробы и взмыл вверх. Макс нагнал меня, смешно дергаясь – даже такие большие крылья (Икс-Икс-Икс-Эл, не шутка!) выдерживали с трудом тонны его веса.
Облака, звезды, яркая вспышка, снова облака – теперь уже снижение, крыши, крыши, крыши, красная черепица и блестящая жесть, шпиль колокольни Св.Петра с насаженым на него медным петухом, узенькие улочки, снова вверх, немного выше, и – зелень парка, пляшущие фонтаны, голубая громада гостинницы, неон вывески кинотеатра, снова деревья и резкое пике вниз.
Макс с треском, шумом и руганью застрял в ветвях. Ос, засчет строения крыльев не имеющий возможности пикировать, шарахнулся в сторону и совершил довольно жесткую посадку на газоне. Только я по всем правилам приземлился, согнув ноги в коленях и аккуратно сложив крылья.
- Ахххррррмаааать!!! – с воплем Макс выпал из дерева. Крылья, естесственно, остались наверху. Ос, потирая поясницу и прихрамывая, подошел, и хмуро глянул на дерево.
- Ну, - сказал он. – А доставать кто будет? Я, между прочим, по три сотни золотом за пару платил. Золотом.
- Падають и падають, - проворчал кто-то сзади. Мы с изумлением обернулись. Давешний уборщик в рыжей жилетке, держа в руках деревянную стремянку, распихал нас, кряхтя, влез на дуб, похрустел, швырнул вниз помятые, но целые крылья, с укором посмотрел на нас и распылился.
- Это ты к чему? – спросил Макс, пихая меня в бок.
- Обстановку разрядить, - я закурил. – Пошли?
..........................................................................
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
medved_ko's journal
worried